Дед, прадед и я / Рассказ
ПОЧЕМУ-ТО кажется, что мой дед был последним таким. Я преувеличил, конечно, такие и до сих пор живут, но дед мне, естественно, ближе, чем другие пожилые люди. Он видел войну, но не любил говорить о ней, даже медали никогда не доставал. Он больше по мирным делам был спец — корзинки из бересты плел. И не только. Всякие безделушки тоже. В шкафу до сих пор хранятся миниатюрные лапти, которые он сплел мне на день рождения. Но меня тогда, как многих других мальчишек, интересовало больше то, что связано с войной. Она была для нас поэтичной, красочной, благородной. Я выпрашивал у бабушки дедушкины медали, цеплял их на футболку, делал из диванных подушек баррикады и воевал. За кого? Ну, конечно, за наших.
А дед в это время, если на улице было лето, выходил в маленький дворик, разговаривал с мужиками о рыбалке и об огородах, хотя сам никогда не был ни дачником, ни рыбаком. Мой кудрявый и веснушчатый дед был созерцателем. Впитывал в себя воспоминания. Жил ими.
Дедушкины воспоминания о войне — самые неприятные для него. Они клокотали в нем, когда я надевал медали. Он переживал, поэтому и выходил во двор, а мне слова поперек ни разу не сказал. Любил так. А я же не знал, что деду неприятно, медалями не ограничивался, расспрашивал. Но он мне ничего не говорил. Хотя нет, вру. Один раз рассказывал, когда на дне рождения выпил. Отвел за руку на кухню, открыл банку огурцов, достал из кармана початую бутылку водки, посадил меня на колени и тихим бархатным голосом рассказал, как в его окоп залетела немецкая мина. Она впилась в земляную стенку. Дед сказал, наливая рюмку, что в тот момент слышал, как стучит сердце, несмотря на то, что вокруг гремели выстрелы. Мина не взорвалась.
Дед хотел научить меня плести корзины из бересты. В его сарае до сих пор висят ленточки сушеной березовой коры, сухие ветки, стоит кисловатый запах. Дед любил порядок, поэтому здесь все на своих местах (мне бы так). Верстак теперь покрыт пылью. На нем стоят коробки с инструментами, в углу — велосипед, за дверью — широкие лыжи костяного цвета. Он приводил меня сюда несколько раз, рассказывал, объяснял, но я был плохим учеником — смотрел по сторонам, а не на то, что показывал дед.
Он все прекрасно понимал, вздыхал, но потом улыбался и выводил из сарая мой маленький велосипед. Мы называли его толстошинником. Это было веселее — нестись с ветерком, чуть подпрыгивать на камешках и сломанных ветках или вязнуть в горячем песке, когда между спицами, как в песочных часах, пыльным золотом льется песок…
Про своего прадеда я так много не знаю. Мне известно только то, что он был полным георгиевским кавалером, то есть в разное время его наградили всеми четырьмя георгиевскими крестами. Таких людей мало. Я горжусь прадедом и, когда была жива бабушка, просил рассказать про него. Она показывала фотографию, где он сидит на стуле с наганом в руке, длинные черные закрученные усы, рядом — гильза от снаряда с цветами. 1918 год. Воевал за «белых», а потом — за «красных». По убеждениям. Бабушка говорит, что прадед был благородным и гордым. В советские годы у него пытались отобрать кресты, он их закопал, а затем, спустя годы, выгонял журналистов, пытавшихся разузнать его судьбу. И они, и я остались ни с чем. А ведь сколько он мог рассказать мне о дворянском благородстве, о ценностях, которые остались в девятнадцатом веке, когда прадед был маленьким мальчиком. Он наверняка не запускал воздушных змеев, не убегал на рыбалку, когда его дед брал в свою огромную руку маленькую ручонку будущего георгиевского кавалера. Мой прадед слушал своего деда внимательно, впитывал через тонкую кожу вековую силу. Я не знаю, как прадед умер. Не помню, как прощался с дедом. Мне стыдно. Я до сих пор не умею плести из бересты корзины. И некому научить.
Александр СЕЛЯКОВ
Огни Вычегды, №24 от 25 июня 2010 г.