Эля Фаузер
Было у меня уже трое детей, но по субботам и воскресеньям я бегала в клуб на танцы. Война нас поломала и покорежила, но мы остались веселыми, вспоминает Эля Рудольфовна Фаузер. А о концлагере, зверствах фашистов, и казаков, которые перешли на сторону фашистов, вспоминать невозможно. Комком подкатывается горечь…
Жили мы на маленьком хуторе в Херсонской области. Белые мазанки, соломенные крыши, золотые нивы. Немцы и украинцы вместе — интернациональное село. Все говорили на двух языках. У меня даже метрика на украинском и немецком языке выписана. Дороги к нам не было и пришли фашисты только через полгода после оккупации. Дали неделю на сборы. Мы хлеба напекли, свинью зарезали. Сгоняли всех в лагерь. Целыми селами. Сначала этапом до Винницы по 30 километров в день. Кто пешком, кто на подводах. Осень, грязь, холод. Мы босые — обувь разлезлась. В селах, где останавливались на ночлег, спали на соломе. Часто и ее не хватало – так много народу гнали в лагеря. Украинцы, дай им Бог, помогали.
Работали сначала в Польше в лесу. Так с отцом и потерялись. Его угнали в другой лагерь. Потом нас с матерью перегнали в лагерь в Германию. Там были французы, поляки, итальянцы. Ходили они, взрослые мужчины, собирали и ели траву. Корни варили.
Когда нас освободили, не разбираясь, по нацпризнаку отправили в Томск. Ехали месяц, в вагонах по 60 человек. Но еды много давали: суп, хлеб.
В Томске жили по 2 семьи в одной комнате. Брату моему было 14 лет. До 1947 года хлеб выдавали по карточкам. Неработающим по талонам выдавали 300 граммов хлеба в день, а работающим – 600 и талоны на обед. А потому и дети шли на заводы. Работали мы с братом на авиационном заводе. Кто план выполнял, давали дополнительный хлеб и талоны на обед. Он ростом маленький, и ему сердобольные женщины подставляли табуреточку, чтобы мог работать, доставал до станка.
Одежда, быт? – тогда об этом и не думали. Мечтала я только бы хоть раз хлебом наесться. От военных и послевоенных времен у меня вообще остались только впечатления: бомбежка и голод.
Там, в Томске и встретила своего мужа, тоже немца, Вильгельма Адамовича. 16 лет мне было, девчонка совсем. Красивая была, молодая. А он ту пору был уже взрослый мужчина – 20 летний. Увидел… и больше не отпустил. Любовь с первого взгляда.
Отца моего Рудольфа Густавовича Неймана, тоже по нацпризнаку и потому, что в плену жив остался, сослали вместе с военнопленными сюда, в Коми, в Княжпогостский район. Был там огромный лагерь. А потом отправили его, славного кузнеца, с деревню Собино. А уж там его женщины деревенские откормили. В Коми было посытнее, да и семьям разрешали воссоединяться. Нашлись с отцом через мамину сестру, которая смогла вернуться на Украину. Тогда и двинулись в путь из Томска, правда, через южную, грязную и еще более голодную Азию. Муж, устроился на лесоповал. Работа адская, холодная. Но пришел раз, на глазах слезы, руки дрожат. Зарплату получил. Полторы тысячи рублей. В кассе говорит: «Неправильно посчитали, много слишком». А там: «Отходи, очередь не задерживай». А в Томске получали 15 руб. в неделю. Хватало, только чтобы хлеба купить.
В Собино была сослана одна московская балерина. Занимались мы у нее бальными танцами. А познали силу искусства так: праздник, выступление. Зал в клубе был тогда полон. Боялись очень. В деревне, где даже губной помады не признавали, девочки в коротких юбках вышли танцевать. Но не освистали…
Да что мы все о слезном говорим, встряхнулась Эля Рудольфовна. Я вот хвастаться сейчас буду. Жизнь прожила, детьми радуюсь. Богатая я – шесть детей нажили мы с Вильгельмом Адамовичем, двенадцать внуков и четыре правнука. И все они настоящими людьми, личностями стали. Сын в Сыктывкаре, брат младший в Омске – профессоры в университетах. Сама до 6 класса училась только на отлично, да война все планы поломала. Но без педагогического образования работала директором детского сада.
Дружно всегда мы жили и в Томске и в Собино. А когда все разлетелись, было время по сорок писем приходило со всей России, из Украины. А какие песни с детьми и подружками мы поем! Даже хор есть у нас. «Бабусьник», в шутку его называем. Полвека с четвертью лет моих праздновали в прошлом году. Работницы кафе сказали нам, что весело так, будто 25 справляете.
…До сих пор не заросли в той деревне под Херсоном воронки от бомбежек. Земля не залечила еще раны. Как осталась тоска по родной земле. Как остались шрамы на сердце от потерь и детских слез, как изрыты воронками мучений и несчастий души людей.